Перейти к содержимому


  




Служу Советскому Союзу. Часть пятая.

Автор: Итагаки, 09 Август 2013 · 1 418 просмотров

Между сержантской учебкой и боевым дивизионом были четыре месяца службы в Особом Отделе корпуса. С моей стороны было большой ошибкой согласиться проходить дальнейшую службу там, я совсем не представлял, что меня ожидает. Я прибыл на должность командира взвода охраны, который состоял из трёх водителей и трёх дежурных, то есть в моём ведении было шесть человек. В обязанности водителей входило обеспечение бесперебойной работы транспортных средств (машин) и развоз офицеров по делам службы. Один водитель возил начальника отдела полковника Гуменчука, другой – его заместителя подполковника Твердохлебова, третий – всех остальных, в том числе и нас. Дежурные поочерёдно несли «вахту» в отделе, когда у офицеров заканчивался трудовой день. Служба была «непыльной», но помимо прямых обязанностей, каждый боец был обременён «общественной нагрузкой». «Кадры» для службы в отделе подбирал Твёрдохлебов, имея по каждой кандидатуре «дальний прицел». Водителей он выбирал из числа местных, имеющих шофёрский опыт – знающих город и имеющих связи в автомастерских. Один из дежурных, закончивших школу с «английским уклоном», занимался с его сыном языком, другой – столяр-краснодеревщик, ремонтировал и изготовлял мебель. Настоящим подарком был Николай со «знаковой» фамилией Коба, имеющий художественное образование. Офицеры называли его не иначе, как «товарищ Коба», неизменно улыбаясь при этом, а я только тогда и узнал, что «Кобой» старые партийцы называли Сталина. В нашем распоряжении был закуток, расположенный в помещении клуба, который Коба переоборудовал в мастерскую. Чего там только не производилось – портреты Дзержинского для московских кабинетов, рабочие тетради, собранные из мелованной бумаги и разлинеенные чёрной тушью, гипсовые бюсты и детские игрушки. Если для машины требовалась какая-либо дефицитная запчасть, весь свободный личный состав ехал на работы в гараж КГБ, если недоставало бумаги – ударная бригада направлялась на бумажный комбинат. Отношения были на уровне натурального хозяйства, а координировать и обеспечивать эти действия надлежало мне. Таких организаторских талантов у меня не было, да и склонности к такой деятельности я никогда за собой не чувствовал. После очередного разговора с Твердохлебовым, я простодушно признался, что представлял себе воинскую службу совершенно иначе. Я был излишне откровенен, высказывая своё недоумение – Твердохлебов оказался обидчивым и злопамятным. В тот же вечер из отдела прибежал взволнованный Коба. «Ты что там «заму» наговорил? – спросил он, вытаращив глаза – Я его ещё никогда таким не видел! Он хотел тебя под Ригой служить оставить, а теперь обещает к бениной матери послать!». Мне было абсолютно всё равно, куда меня пошлют, хоть в бухту Проведения. Моё состояние описал ещё Грибоедов: «Служить бы рад, прислуживаться тошно!».
Очень оперативно мне выдали предписание и остальные необходимые документы, и в марте 1984-го я своим ходом уехал в город Неман, в Зенитно-Ракетную часть, для прохождения дальнейшей службы. Через два месяца я становился «черпаком», то есть повышал свой армейский статус, после которого до «деда» уже рукой подать. За себя я не волновался – на любом месте я смогу разобраться и удачно обустроиться. Доложив дежурному офицеру о прибытии и сдав документы в строевую часть, я узнал, что меня вызывает к себе командир части. Это было неожиданно – в части больше десятка дивизионов, около трёх тысяч человек, а командир хочет увидеть какого-то младшего сержанта! Поднявшись на нужный этаж, я постучал и открыл дверь с табличкой «Полковник Бабанов». «Разрешите войти, товарищ полковник!» - бодро начал я, ответом было молчание. «Разрешите обратиться!» - продолжил я, делая шаг вперёд. За столом, делая занятой вид, сидел крепкий мужчина с тремя звёздами на погонах. Тут же, на столе, лежала его здоровенная фуражка, больше напоминающая банную шайку. За четыре месяца службы в штабе корпуса я вдоволь насмотрелся на старших офицеров, не раз общался с командиром корпуса генерал-майором Чмыхаловым, поэтому курсантское благоговение и робость перед обладателями «больших звёзд» у меня давно улетучилось. «Если полковник ранней весной носит фуражку, а не папаху – подумал я – значит он в этом звании уже давно и желает примерить генеральские лампасы». Бабанов поднял на меня глаза, став похожим на гоголевского Вия – «Ну обращайся» - бесцветно разрешил он. «Младший сержант Сироткин по вашему приказанию прибыл!» - продолжал я разыгрывать оптимиста. «Ну что же тебе, Сироткин, в Риге не служилось? – по отечески спросил Бабанов – в самоволку ушёл, что ли?», «Никак нет!» - по уставному ответил я. «Что, за пьянку к нам прислали?» - тем же тоном вопрошал полковник, «Никак нет» - продолжал я цитировать устав. «А что же ты там такое совершил?» - в голосе Бабанова почувствовалось раздражение, «Не могу знать!» - ввернул я старорежимный оборот. «Не знаешь! – Бабанов явно терял миролюбие – Ну так я сейчас всё узнаю!», подняв трубку одного из телефонов он потребовал – «Дай «Арку»! «Арка» - позывной Риги, он быстро соединился со штабом и внимательно выслушал ответ на свой вопрос. На его лице сменилась целая гамма чувств, он мне напомнил хамелеона на шахматной доске. «Ладно, Сироткин – сказал он, кладя трубку на клавиши – иди обратно в строевую часть, посмотрим, что с тобой делать».
Несколько следующих часов я провёл в ленинской комнате, ожидая своей участи. За это время успел познакомиться и разговориться с дневальными и дежурным сержантом, от которых узнал, что лучше всего для меня было бы попасть в дивизион, расположенный в Литве, потому что «в России пайка хуже». Самым плохим вариантом была Куршская коса, где располагался дивизион «Ящечный» - «Да там вааще труба! – говорил сержант – готовности раз по десять на дню, на позицию по охрененной лестнице бежать надо! Леса кругом, даже в увольнение сходить некуда!». «Вот туда я и поеду – решил я – По всем приметам, Бенина мать там и обитает!». Вскоре в ленинскую комнату заглянул незнакомый майор. «Ты, что-ли, Сироткин? – с интересом оглядывая меня, весело спросил он – Собирайся, поехали!». Я не задавал вопросов, какая разница, куда меня повезут – «Чему быть – того не миновать!». На улице нас ждал капитан, оказавшийся замполитом дивизиона, в котором мне предстояло служить, а майор был начальником штаба. Дорога была неблизкой – мы доехали на электричке до Клайпеды, затем на пароме переправились через залив, где нас уже поджидала машина. В дивизион мы приехали поздней ночью, и это был конечно же «Ящечный»!
В этом дивизионе я получил должность дежурного телефониста с последующим "ростом" до должности "начальника аппаратной".До меня в кабине связи вторым дежурным был младший сержант Манукян, призванный из Сухуми. Он любил хвастать, что может разговаривать по-армянски, грузински, абхазски и русски, но когда я поинтересовался у «чистого» армянина Мисакяна так ли это, тот сказал, что по-армянски Манукян говорит ещё хуже, чем по-русски. Понять Манукяна, чьи мысли намного обгоняли его слова, мог только тот, кто его уже давно знал, да и то тогда, когда можно было наблюдать за его жестикуляцией. Манукян непредсказуемо глотал самые разные слоги, перескакивая с одной темы на другую, заимствуя слова из всех, известных ему языков. Но убрать его с должности телефониста решили не по этому - незадолго до моего прибытия на «Ящечный» Манукян серьёзно «зарубился». Придя на очередное ночное дежурство, Манукян включил печку и выключил свет, уютно устроившись на ночлег, сделав себе ложе из стульев, ящиков и шинелей. На его беду, этой ночью оперативный дежурный решил проверить тревожную сигнализацию. Для этого мероприятия дежурному телефонисту следует отключить разъёмы, идущие от приёмника к казарме и к позиции, но Манукян в это время безмятежно спал. Оперативный последовательно передал все три сигнала, аппаратура сработала исправно – загудели все штатные сирены и ревуны на каждой станции, в казарме и в доме, где жили офицеры с семьями. Случилось это часа в четыре ночи и подняло на уши всех, в том числе и Манукяна. «Я ничего понять не могу – рассказывал он мне, отчаянно жестикулируя – сирены гудят, коммутатор звонит, что делать – не знаю!». Молясь о том, чтобы не началась Третья Мировая Война, Манукян свернулся калачиком и зажал уши руками. Только через полчаса, когда Саваневскис прибежал в кабину связи и отключил аппаратуру тревожной сигнализации, наступила долгожданная тишина и покой. Он же обзвонил всех, начиная от командира, и заканчивая дежурным по КПП, и дал отбой тревоге, предварительно узнав у оперативного дежурного о причине этого переполоха. Манукян всеми силами старался провалиться сквозь землю, но на утреннем разводе командир дивизиона объявил ему трое суток ареста.
Используя давнишние связи, наши командиры определяли провинившихся солдат не в Неман, а в Калининград. Когда у нас собиралось несколько «зарубщиков» (в основном «самоходщиков» и «пьяниц»), командир звонил старшине калининградской гауптвахты, мичману, фамилии которого я так и не запомнил. Тот приезжал вечером, команда нарушителей, дополненная старослужащими-добровольцами, шла с ним на ночную рыбалку закидывать сети. Выловив нужное количество «хвостов» и выпив отмеренную дозу спирта, мичман утром увозил «болезных» на губу. Меньше месяца там не сидел никто – периодически им добавляли «сутки» от старшины за нарушение внутреннего распорядка. «Электровениками» там летали все – и «деды», и «салабоны». Солдатам приходилось тяжелее всех – морской караул был лояльней к арестованным матросам, курсантский – к курсантам, а солдаты «прессовали» всех без разбора. Внутри гауптвахты арестанты могли передвигаться или бегом, или строевым шагом, а «отдыхали» только тогда, когда их выводили в город на работы. Там же они могли тайком перекурить или упросить выводного купить что-нибудь поесть. Мичман зорко следил за порядком – бывало, что по его инициативе на губу попадали и караульные, «пожалевшие» своих наказанных сослуживцев. Особо удачливым выпадала сомнительная честь сидеть в камере, где когда-то томилась знаменитая революционерка Роза Люксембург!
Манукян вернулся через три недели, я случайно наткнулся на него в столовой. Похудевший килограмм на двадцать, в чёрном от грязи кителе и в сапогах, начисто лишённых каблуков, Манукян руками отправлял в рот куски картошки с мясом, одновременно рассказывая о своих приключениях, по обыкновению мешая все, знакомые ему языки. До конца службы он так и остался на кухне бессменным помощником повара…
Случилось так, что именно в моё дежурство произошёл важный для меня диалог между командиром части Бабановым и командиром дивизиона Тумановым. Было это после сдачи итоговой проверки, которая для меня была уже второй. Вечером раздался звонок с «Хлора» и голос Бабанова потребовал – «Дай командира!». Заинтересовавшись, зачем понадобился Туманов в столь неурочный час, я решил послушать их разговор. «Слушай, Туманов – вопрошал полковник – ты почему в списках отличников мне Сироткина прислал?», «Сдал всё на «отлично», вот и отличник» - ответил Туманов. «Но ведь ты же знаешь, что его к нам из Риги прислали!» - недоумевал Бабанов, «Но не за дисциплину же!» - в свою очередь удивился командир. «Значит так – подвёл итог командир части – из списков я его вычёркиваю и больше ни на какие поощрения ты мне его не присылай!». Мои командиры неукоснительно выполняли инструкции Твердохлебова, весь год моей службы на «Ящечном» всевозможные «почести» в виде знаков отличия, отпусков и званий проплывали мимо меня. Демобилизовался я тоже самым последним, уже тогда, когда вышел приказ командира части уволить всех «дембелей» до конца мая. Единственным поощрением для меня были неизменные благодарности от командира дивизиона. Поначалу было обидно осознавать, что твои старания никак не отмечаются, но потом я понял, что главное не в званиях и регалиях, а в человеческом отношении. Меня уважали и офицеры, и солдаты, уважали за профессиональные навыки и за человеческие качества, а это уважение никакими званиями не заслужишь. В последний день службы, получив из строевой части свой военный билет, я с удивлением прочитал там записи о присвоении мне звания сержанта, специалиста первого класса, отличника боевой и политической подготовки. Всё это сделали «задним числом», по итогам проверок, проходивших год и полгода назад. Но мне уже было всё равно, в гражданской жизни носить погоны я не собирался. Да и потом я очень быстро понял, что служу я не Твердохлебову, и на Бабанову, а отдаю священный долг своей Родине! Эта мотивация помогла мне «наплевать» на все козни, придуманные администрацией.
Это стало для меня хорошим уроком на всю жизнь, наглядно показавшим, что человек, увенчанный лаврами «всенародного признания» на самом деле может таковым и не являться, и наоборот, неприметный статист может оказаться целым кладезем полезных знаний. Я не намекаю на свою скромную персону, отнюдь – волею судеб я оказался в этой шкуре, но никакими особыми талантами я не обладаю. Однако, в своей дальнейшей жизни я встречал множество людей, никак не отмеченных всенародной славой, тем не менее, давших мне очень многое, чего не смогли открыть признанные авторитеты.




Июнь 2017

П В С Ч П С В
   1234
567891011
12131415161718
19202122 23 2425
2627282930