Перейти к содержимому


  




Служу Советскому Союзу. Часть третья.

Автор: Итагаки, 05 Август 2013 · 1 266 views

Наша часть должна была готовить сержантов (младших командиров), поэтому каждый день, каждая минута нашего пребывания там использовались для этой цели. Очень быстро до меня дошёл смысл афоризма – «Масло съели – день прошёл». Масло нам давали на завтрак, весь день был ещё впереди, но до завтрака был подъём, утренний осмотр и тренаж – очень «энергозатратные» мероприятия, после которых последующая учёба и работы уже не были серьёзным испытанием. Сложнее приходилось в суточном наряде – на кухне, в казарме и в карауле. С точки зрения «престижа», они так и располагались – кухня, казарма (дневальный) и караул. На кухню, поначалу, заступал весь взвод в полном составе – люди выделялись для обслуживания двух залов, посудомойки (дискотеки), горячего цеха (кухни), хлеборезки и свинарника. Самой тяжёлой считалась работа на дискотеке и на кухне – туда отправляли «зарубщиков», в залах было чуть полегче – между завтраком, обедом и ужином можно было чуть перевести дух. Кто такие «зарубщики»? Это курсанты, совершившие некие плохие проступки с точки зрения сержантов или офицеров, то есть те, за кем числились «косяки» - от неряшливого внешнего вида до плохой успеваемости. Курсантов, которые служили примером для своих сослуживцев, называли «рубанками» - «Что, рубишься Кашаев? За тобой уже можно стружку подметать!».Командировка в свинарник считалось «западло», однако наш однополчанин, литовец Сабутис, окончивший ветеринарный техникум, только туда и рвался. А вот счастливым билетом было попадание в хлеборезку – работы там было немного, а вся ответственность лежала на воине-хлеборезе, который нёс всю свою срочную службу принимая и распределяя хлеб, масло и сахар. Нужно ли говорить, что в хлеборезку сержант отправлял очередного «рубанка»?
Чистка картошки и вечернее (ночное) мытьё полов в обязанности кухонного наряда не входило – для этих целей на кухню отряжали «дежурный взвод», то есть всех остальных курсантов по очереди, Здесь нам тоже не очень повезло – наши сержанты, заместитель командира взвода Абрамов и инструктор Годлюк, отслужили только полгода, то есть были «молодыми». Соответственно, сержанты-«деды» после отбоя вести свой взвод на кухню не хотели, «Подъём» объявляли нам. Ритуал ночных работ был отлажен – мы брали гитару из ленинской комнаты, строем шли на кухню, разбирали там тупые ножи, затачивали их о кирпичную стену и рассаживались вокруг огромного ящика с подгнившей картошкой. Пока один из нас пел весь свой репертуар, остальные с остервенением чистили корнеплоды, вполголоса матеря Христофора Колумба и Петра Первого. Если же нам выпадало мыть полы, то гитара оставалась в казарме. На кухне имелся агрегат для автоматической чистки картофеля, сработанный по принципу стиральной машины, но он был неисправен. Когда один из «наших» предложил дежурному прапорщику его починить, тот искренне удивился – «А что же тогда курсанты делать будут?».
Дневальных было трое – пока один «стоял на тумбочке», двое других наводили порядок в казарме и на прилегающей территории. Руководил ими дежурный по батарее, который вначале назначался из сержантов, а потом и из наиболее толковых курсантов. Перед завтраком, обедом и ужином, дежурный с одним дневальным шли в столовую и проверяли комплектацию и сервировку столов, устраняя выявленные недочёты силами кухонного наряда. После отбоя в распоряжение суточного наряда поступали «зарубщики» из всех взводов для «ночных работ» - они убирали бытовую и ленинскую комнаты, умывальники и туалет, коридоры и сушилку. Дневальные могли чуть-чуть отдохнуть, контролируя работу своих коллег-курсантов. Но не всегда им так везло – к середине службы в учебке поток «зарубщиков» стал иссякать. Не даром говорится – «Кто понял службу, тот уже не служит»!
Уже через месяц службы, после принятия присяги, нас стали готовить для несения караульной службы. В части было четыре поста – ближние вещевые склады, автопарк, позиция и дальние склады. Поскольку знамени у нас не было, пост №1 был «виртуальным» - приказом «отдавались» курсанты для несения караульной службы на этом посту, но в реальности туда никто не заступал. Караул состоял из 15-ти человек – двенадцать караульных (по трое на каждый пост), двое разводящих и помощник начальника караула, который назначался из числа наших сержантов. Начальником караула был офицер, командир взвода, заступающего в наряд. Каждый взвод насчитывал сорок – сорок пять человек, поэтому кандидатов для караула выбирали очень тщательно. Основным критерием этого выбора была сознательность, дисциплина и знание своих обязанностей. В пирамиде каждого взвода, в оружейной комнате, стояло по 15 автоматов, которые потом записали на тех, кто прошёл этот отбор, а остальные ходили в наряд на кухню. Нас заставляли учить наизусть Уставы целыми страницами – Строевой, Дисциплинарный, Внутренний, Караульной службы. Думал ли я об этом в школе, стараясь запомнить белый стих «Песни о Буревестнике»! Знания уставов спрашивал на разводе перед нарядом офицер, заступающий дежурным по части. Особенно придирчиво он проверял дежурных по батарее и караульных с разводящими. Стоило запнуться или пересказать какой-либо из абзацев своими словами, он снимал «двоечника» с наряда и «зарубщик» шёл прямиком на кухонную «дискотеку», где алюминиевые тарелки мыли крутым кипятком. Для особо «забуревших» существовала более изощрённая практика – «зарубщика» снимали с наряда перед подъёмом, когда половину наряда он уже отстоял (наряд начинался в 19-00). Он присоединялся к мероприятиям взвода, а вечером снова заступал в наряд. «Штрафника» попросту лишали сна, и уже к исходу вторых суток он превращался в настоящего зомби. Чаще всего так «каруселили» дневальных, для караульных был свой набор мер, с ними обходились деликатней.
Несение караульной службы в нашей учебке было верхом ответственности, ведь нам в руки давалось боевое оружие. Малейшая фамильярность или небрежность с автоматом влекло полное «отлучение» от него – офицерам не нужны были фатальные случайности, вместо оружия «озорнику» вручалась швабра и тряпка. Мы часами отрабатывали действия часового при различных вводных в «караульном городке», выставление на пост и снятие с поста, заряжание и разряжение автомата, порядок применения оружия. Нам рассказывали массу реальных историй и такую же массу поучительных баек, заставляя проникнуться к несению караульной службы всей серьёзностью. Помню, как сержант сказал одному скептику – «Если твоя первая ночь в карауле будет ветреной, то ты точно обоср...шься!». Замкомвзвода Абрамов не питал любви к писанине, поэтому эту часть своих обязанностей возложил на меня. Я не возражал, поскольку занимался написанием план-конспектов тогда, когда взвод убирал территорию или маршировал по плацу, но главное – у меня было время для того, чтобы написать письмо домой или друзьям! Расписание смен караула Абрамов так же возложил на меня и я справился с этим, учитывая пожелания своих товарищей. Зная, что автопарк и позиция имеют общую «границу», я поставил себя в одну смену с Игорем Ветцелем, этническим немцем из Казахстана, с которым тогда сильно сдружился. Для себя я «облюбовал» позицию или «полигон» – территорию, на которой располагались пусковые, станции и склады. Она была самой большой из всех постов, но не такой удалённой, как «дальние склады», вокруг которых даже не было забора. Туда редко заглядывали проверки, а обход всех объектов занимал полчаса – обошёл пост четыре раза и жди смены. Все эти сведения я получил от Абрамова и от своего сержанта-ученика, используя «служебное положение» и авторитет «каратиста», также узнал, что наиболее выгодна вторая смена, куда себя и записал. Минусами второй смены было то, что тебе выпадали самые «стрёмные» ночные часы (3-00 – 5-00) и сдача караульного помещения следующему наряду, зато можно было немного больше поспать и съесть всё, что осталось от обеда.
Перед разводом, заступающие в караул вместе с оружием получают 60 маркированных патронов, которыми снаряжают два магазина (рожка). Номера всех (!) патронов переписаны, после наряда, каждый караульный сдаёт их обратно в целости и сохранности. Всякое применение оружия должно сопровождаться рапортом, указывающим все подробности. После чего израсходованные боеприпасы списываются и пополняются новыми. За все полгода моей службы не был израсходован ни один патрон, зато соседняя батарея в полном составе искала утерянный на том самом полигоне. Была обнаружена недостача одного патрона, батарею (одна тысяча человек) тут же подняли по тревоге, каждому взводу определили сектор поиска, и курсанты вручную просеяли каждую песчинку, заглянули под каждый камушек и нашли-таки пропажу! Караульный настаивал на том, что патрон выскочил из подсумка, но скорее всего, он передёрнул затвор, а потом побоялся признаться. В караул он больше не ходил и уехал в войска рядовым, естественно.
Сверкая начищенными сапогами, бляхами и свежими подворотничками, мы построились на развод. Ремни оттягивали тяжёлые подсумки и штык-ножи, вычищенные автоматы зияли дырами неприсоединённых магазинов. Старший лейтенант спросил меня порядок применения оружия, выслушал первый абзац и попросил продолжить рядом стоящего Мамуку Сагинадзе. «Пронесло!» - успел подумать я. Мы прошли первое испытание, впереди были сутки караула. Приняв караульное помещение, мы немного огляделись. Первую смену разводящие увели на посты, в нашем ведении была гауптвахта (без сидельцев), сушилка с тремя плащ-палатками, столовая, комната отдыха, комната для чистки оружия и общий зал, в котором располагалась пирамида для автоматов, а на столе красовалась стопка уставов – санкционированное развлечение.. В караулке автомат был только у выводного (караульного при гауптвахте) остальные были обязаны держать оружие в пирамиде, а разряжали его ещё на улице. Смены делились на часовых, бодрствующих и отдыхающих. Часовые несли службу на постах, бодрствующие – на гауптвахте, пирамиде и на входной двери, отдыхающим могли разрешить поспать, чаще же они штудировали уставы, поминутно долбясь лбами о столешницу. Караульным запрещалось разуваться и снимать ремень с боезапасом – в любую минуту могла последовать команда «В ружьё!». По ней следовало схватить оружие, присоединить магазин и занять соответствующее место для обороны караульного помещения, либо бежать на пост помогать часовому. Когда оба разводящих сменив посты, приводили караульных, проводился «боевой расчёт», во время которого каждый докладывал начальнику караула свои обязанности, и смены менялись местами. Если за сутки наряда в карауле удавалось поспать час или два (в общей сложности), это считалось большой удачей.
Моя смена начиналась в 21-00, летом в это время суток ещё светло. Косясь на свою тень и любуясь изображением автомата с примкнутым штыком, вырастающем из правого плеча, я степенно обошёл пост, проверил печати и замки, а так же наличие всех охраняемых объектов. Непривычно было находиться на безлюдной позиции, особенно если сам всего несколько часов назад бегал здесь, стараясь уложиться в норматив по свёртыванию станции. Два первых часа прошли быстро, завидев неясные силуэты караульных с разводящим, скомандовал: «Стой! Кто идёт?». Это напоминало спектакль, последовал ответ - «Разводящий со сменой!», голос разводящего, здоровяка-белоруса Юльяна Гуйдо, я узнал, однако скомандовал – «Разводящий, ко мне! Остальные – на месте!». Подпустив Юльяна поближе я прокричал – «Стой! Осветить лицо!». К тому времени уже стемнело, а я залёг в кустах, рядом с маршрутом, взяв автомат наизготовку. Убедившись, что всё в порядке, я вышел из укрытия и передал пост.
Второй раз я заступал уже в три часа ночи. В уставе это называется «условия плохой видимости»..Оружие следовало перевести в положение «На груди», причём ремень надлежало снять, а не оставлять на шее. Уставшие курсанты уже засыпали на ходу, поэтому падающий автомат побуждал к бодрствованию. Кроме того, исключалась возможность удушения ремнём, а так же быстрые манипуляции оружием во время возможной рукопашной схватки. Первейшей обязанностью часового была передача сигнала о нападении на пост, и лишь потом он принимал меры по его «обороне». Часовой был обязан следовать по маршруту, который был освещён фонарями. То есть, часового мог увидеть кто угодно, а сам часовой не видел никого, кто был в минимальном удалении от его маршрута. Если поднимался даже слабый ветерок, то его шум заглушал все иные звуки, когда же ветер был сильным, расслышать что-либо ещё не представлялось возможным. При желании, наблюдая за передвижениями часового, можно было бы легко проникнуть на пост, вскрыть любой склад, при этом часовой не сможет ничего предпринять. А уж «снять» часового для подготовленного злоумышленника не составило бы большого труда. Прекрасно осознавая всё это, мы охраняли свои автоматы, а уж потом пост. Чтобы выстрелить, нужно было снять предохранитель и передёрнуть затвор, а это требует времени. С другой стороны, если проделать всё это заранее, то очень велик риск случайного выстрела – тогда придётся объяснять, с чего это ты вдруг поднял стрельбу. Применять оружие без предупреждения можно было только при нападении на пост, а тут рассказы о пригрезившимся не проканают. Вот и ходили мы, прислушиваясь к каждому шороху, держа палец на предохранителе, бдительно таращась в темноту. Много позже, двигаясь ночью по маршруту, я вдруг отчётливо услышал за спиной звук двух шагов. У меня было достаточно времени, чтобы заранее обдумать свои действия в подобной ситуации, поэтому я среагировал моментально – резко прыгнув с ближайшую канаву, сгруппировавшись в кувырок, я в полёте снял предохранитель и успел передёрнуть затвор. Очутившись на земле, я тут же развернулся к противнику и увидел на освещённой тропе двух прыгающих лягушек. В другой раз я спугнул бродячего кота, который несколько секунд метался передо мной, не зная в какую сторону бежать. Оба раза я чувствовал, как шевелятся волосы на моей голове, покрываясь холодным потом. Было ясно, что при реальной опасности оружие может и не сработать, оставалось надеяться только на навыки, наработанные на тренировках. Чтобы хоть как-то переключиться от этого напряжения, мы с Игорем пару раз сходились у забора, негромко переговариваясь через колючую проволоку и раскуривая по сигарете. Разговаривать и курить часовому строго запрещалось и это были единственные запреты, которые я сознательно нарушал. Могу ответственно заявить, что ни к каким бедам эти нарушения не привели.
Следующие две смены с 9-ти до 11-ти и с 15-ти до 17-ти пост был открыт, на позиции работали люди, а часовому надлежало находиться на вышке. Здесь тоже поджидало нелёгкое испытание – сидеть там было негде, да и нельзя. Ноги гудели после ночных переходов, глаза закрывались сами собой. Чтобы не заснуть, я шёпотом напевал все песни, какие только мог вспомнить (а петь часовому тоже запрещено!), мысленно проделывал ката, медленно выполнял всевозможные связки ударов ногами по нижнему уровню, стараясь удерживать строго перпендикулярное положение туловища.
Зато, когда все страхи и волнения оставались позади, когда мы успешно передали караульное помещение другому наряду, можно было немного расслабиться в курилке, дожидаясь своих разводящих с последней сменой. Мы шли в казарму, сдавали оружие и патроны и дожидались построения на ужин либо в бытовке, либо в ленинской комнате. Дневальный передавал нам письма, на прочтение которых перед караулом накладывался строжайший запрет. Новости могли быть разными, случалось, что солдаты применяли оружие, чтобы лишить жизни себя или своих сослуживцев. За два года моей службы, по Прибалтийскому округу была масса подобных случаев, а так же побегов из караула с оружием, так что все меры предосторожности были вполне оправданы. За полгода учебки в нас так вдолбили всё это, что три последующие итоговые проверки я сдавал на «отлично» строевую, уставы и ЗОМП, легко укладываясь во все нормативы.
В середине 90-х годов, переключая телевизионные программы, я вдруг наткнулся на какой-то чёрно-белый фильм, снятый очень реалистично. По, раскисшей от дождей, просёлочной дороге шла колонна из трёх солдат с автоматами, одетых в шинели. Стояла либо ранняя весна, либо поздняя осень – унылая пора, солдаты были настоящими, ибо так сгорбиться от бессонных ночей ни один артист не в состоянии. Я сразу же признал в них караульных и разводящего. Они подошли к стойке с козырьком и остановились. «Справа по одному – разряжай!» - непроизвольно произнёс я. «Справа по одному – разряжай!» - повторил за мной разводящий. «Оружие разряжено и поставлено на предохранитель!» - продолжил вещать я. Один из солдат, проделав манипуляции с автоматом произнёс – «Оружие разряжено и поставлено на предохранитель!». Сидящая рядом дочка удивлённо спросила – «Папа, ты что, этот фильм раньше смотрел?», «Нет Сашуля, - ответил я – я в этом фильме два года снимался!».




У Вас сударь хороший слог и легкий текст. Может Вам в эту сторону подумать?

У Вас сударь хороший слог и легкий текст. Может Вам в эту сторону подумать?

Благодарю и думаю!
Спасибо.
Прочитал и как в юности побывал.

Отдельное спасибо за эпизод о знании Уставов и караульной службы.

Декабрь 2016

П В С Ч П С В
   1234
5678 9 1011
12131415161718
19202122232425
262728293031